Модерн - это средние века
Недавно произошло одно событие, которое привлекло внимание многих, но мало кто оценил его реальный потенциал. В твиттере ввели автоматический перевод постов на язык пользователя. Фича была дополнена перенастройкой рекомендательных алгоритмов: если раньше людям показывали публикации из их национальных сегментов, то теперь они разбавляются твитами, переведенными с других языков. Люди впервые массово и без языкового барьера столкнулись с представителями других культур. Это вызвало множество забавных межнациональных дискуссий, а у образованных слоев населения даже какую-никакую рефлексию. Однако никто не разглядел далеко идущих последствий этого шага администрации соцсети.
Чтобы понять реальный смысл происходящего, нужно учесть более широкий социальный контекст. На данный момент главным содержанием мировой общественно-политической жизни является полный вывод интернета из-под контроля национальных правительств. Для этого американцы запустили огромную группировку низкоорбитальных спутников связи, которые покрывают всю территорию планеты. Теперь появилась информация, что подключиться к этой инфраструктуре можно будет без специальной антенны, напрямую через смартфон. Если до сих пор, при колоссальном влиянии американских институций на глобальную сеть, местные правительства владели проводами на своей территории и могли в какой-то мере управлять доступом собственных граждан к информации, то после запуска небесного интернета они будут полностью отрезаны от контроля над тем, что читает, смотрит и слушает их население. А также, с кем и о чем оно общается, какие организации создает и кому переводит деньги в криптовалюте.
Если США решат действовать по жесткому сценарию, без учета интересов местных властей, доступ к старлинку через смартфоны с купленной через интернет за биткоины eSIM будет включен без договоренности с ними. Национальные же правительства не смогут его отключить. Даже вариант радио-глушилок в советском стиле будет им недоступен: спутники Маска используют те же частоты, что обычная мобильная связь, и генерируемые помехи также выведут из строя ее. Это будет таким же безумием как подрыв собственных железных дорог на том основании, что по ним ездят американские шпионы.
Конечно, до жесткого сценария со стороны американцев дело вряд ли дойдет - все всё понимают и официально согласятся на старлинк за какие-то символические уступки. Например, за обещание учета их мнения в политике доступа к небесному интернету с той территории, которую они исторически контролируют. По сравнению с теперешней ситуацией это породит совсем другую глобальную диспозицию, где власть правительств будет фундирована доброй волей американских корпоративных служащих (напоминаю, что старлинк - это формально частная компания, которая не обязана учитывать международные договоры, а спрашивать с нее по дипломатическим каналам нельзя - у нее буквально нет послов, она же не государство).
В этом контексте разрушение языкового барьера выглядит как культурное измерение формирующейся глобальной (т.е. не разделенной на контролируемые местными властями сегменты) сети. Национальные правительства не смогут расчитывать на контроль своих же граждан хотя бы в контексте пропаганды: их мыслей, чувств и тем для общения между собой.
Эта глобальная инфраструктурная связность, дополненная разрушением языкового барьера, сделает интернет единым планетарным медиа-пространством, которое объединяет, делит и группирует людей вне зависимости от “крови и почвы” - их географического положения и базовой культуры. Конечно, большие и малые группы останутся, просто они будут другими и само деление человечества на категории будет осуществляться без учета государственной политики тех стран, в которых они живут. И это станет концом модерна. Чтобы понять, как я пришел к этому выводу, для начала нужно разобраться, что же такое модерн, который мы постоянно поминаем в нашем журнале и аффилированных с ним блогах.
Для начала нужно сказать, что эпоха как схема упорядочения исторических событий - это как правило концептуализация той современности, что была на момент ее создания, для чего она и обосабливается от прошлого. В этом смысле модерн - концептуализация исторической ситуации, которая в полную силу развернулась в 19 веке. Эмпирически она схватывалась уже тогда: невиданные ранее научно-технические достижения, рождение действительно массовых медиа, прямой доступ к экзотическим цивилизациям, сделавший взгляд на мир глобальным, страшные войны, революционный террор, пожирающий целые государства и т.п. А главное, все это появилось и развилось очень быстро, буквально у людей на глазах.
Если обобщить перечисленные выше эмпирически характеристики, то можно свести их к тому, что в 19 веке мир начал становиться массовым. Он, конечно, не стал таковым одномоментно, но мощное движение в этом направлении было замечено и осмыслено уже тогда, причем, как в положительном ключе, так и в отрицательном. Если же вынести отношение к явлению за скобки и посмотреть на него непредвзято, то массовость можно описать как радикальное расширение пространства возможных коммуникаций между людьми. Под последним я подразумеваю количество акторов, которые имеют потенциальную возможность общения друг с другом без сложных предварительных действий. Радикальность же выражается в движении к ситуации тотальной связности на уровне государства и даже мира.
Такая массовость требует развитой коммуникационной инфраструктуры, под которой я имею в виду не только технологии, но и определенную настройку социального пространства и входящих в него людей. Есть всего три фундаментальных системы, без которых массовость в указанном смысле невозможна. Во-первых, средства связи: от цветной печати большими тиражами до телеграфа. Они обеспечивают техническую возможность передачи сообщений на расстоянии с задействованием (централизованным или нет) миллионов человек. Во-вторых, всеобщая грамотность в рамках одного языка, что обеспечивает способность к коммуникации: прочитать и написать сообщение. На уровне государства это достигается тотальным ликбезом и борьбой с диалектами. В-третьих, понятная всем образность, обеспечивающая семантическую связность, т.е. единство тем для разговора. Развитие этой образности и порождает тот феномен, который мы называем массовой культурой.
Эта инфраструктура начала форсированно создаваться как раз в эпоху модерна, и определила ее. Тогда появились продвинутые средства коммуникации, были запущены государственные образовательные программы и начала появляться поп-культура как единый образный фреймворк.
Все эмпирические характеристики модерна связаны с массовостью в этом понимании. Рождение большой науки - это следствие роста уровня образования и появления удобных средств распространения научной информации. Современное производство стало возможным благодаря всеобщей грамотности. Массовую войну породил телеграф, используемый для управления огромными армиями на колоссальной территории. Глобальность мира стала следствием появления единой планетарной повестки, где текущие события в Индокитае становились содержанием общественной жизни в Париже и Лондоне. Это было невозможно без массовой печати и телеграфных агентств, мгновенно рассылающих новости по всему миру. Публичная политика, поглотившая миллионы рабочих и даже крестьян, требовала создания набора понятных любому образов, гарантировано вызывающих нужные эмоции.
Однако если мы посмотрим на модерн, каким мы его знаем с начала 19 века, то обнаружим, что помимо роста массовости в нем есть нечто дополнительное. Сам характер этой массовости не сводится к ней как таковой и определяется тем, как именно она достигалась. Во-первых, она была очевидно форсирована государствами, у которых была простая практическая цель - как можно быстрей повысить управляемость населения в условиях трудовой и военной мобилизации. Этот процесс, до того как-то шедший с естественной скоростью, получил колоссальный буст. Во-вторых, для этого форсирования была применена социальная технология, которую я называю фреймворком модерна.
Про фреймворк я много писал в других материалах, тут же можно свести его действие к подключению больших масс людей к пространству возможных коммуникаций в качестве своего рода био-реле, автоматизированных и отчужденных частей государственного механизма, которые проживают разворачивающуюся в централизованных медиа жизнь гипостазированных абстракций вместо своей собственной. Именно это и придает особый характер эпохе модерна, который всегда приходит в голову, когда мы думаем о “массовом обществе”. Вынося за скобки вопросы этики и эстетики, нужно отметить, что достижение массовости не связано с конкретным фреймворком. Вообще его применение не обязательно, как и в целом форсирование. Это доказывается тем, что мы знаем конкретный пример немодернового расширения пространства возможных коммуникаций. Оно случилось в истории как минимум однажды - в Римской империи.
По современным оценкам, в Риме эпохи расцвета грамотность составляла до 30%, причем, это была грамотность на одном и том же латинском языке. Это уровень раннего модерна. И этого добились в целом поступательно. Другая часть инфраструктуры - образный фреймворк греко-римской мифологии - был разработан на невероятном уровне, которого Новая Европа достигла только к 20 веку. Опять же, этим не занималась никакая централизованная институция, а людям не навязывали обязательные образы. Они кристаллизовались за века культурной полисной жизни. Книгопечатания, по современным представлениям, там не было, а вот рукописные аналоги СМИ - от acta diurna до “эпистолярной прессы” - были крайне развиты. Ими пользовалась значительная часть населения, воспринимавшая публикации именно как “новостной поток”, общее информационное пространство.
Конечно, можно сказать, что форсированием массовости был переход на монотеизм в поздней империи. Возможно, так и было, но, во-первых, его использовали, когда коммуникационная инфраструктура уже была создана, а, во-вторых, изначально оно было направлено на колонии, на включение в общее пространство и новостной поток галлов и сирийцев. Метрополия же пришла к массовости уровня раннего модерна эволюционно, через века постепенного повышения грамотности и “плотности” культуры.
Все это позволяет нам точно определить суть той конкретной культурно-социальной ситуации, которую мы называем модерном. Это эпоха форсированного расширения пространства возможных коммуникаций с помощью конкретного фреймворка, который подключает огромные массы полу-образованных людей к государственной политике через профсоюзы и трудовые партии, даруя им коммуникационную связность, но взамен требуя отчуждения и превращения в био-реле.
Отсюда следует, что модерн вообще не является сущностно самостоятельной эпохой. Он определяется не массовостью, а накоплением необходимого для ее появления инфраструктурного капитала. Это переход от классического общества с крайне урезанными возможностями коммуникации к массовому. Своего рода средние века между ними.
Именно поэтому развитие массовости в итоге отменит модерн. Форсирование перестанет быть нужным, а вместе с ним пропадет смысл в использовании соответствующего фреймворка. Окончательно это случится, когда социальное пространство станет глобальным и абсолютно связным в масштабе Земли. Необходимая для этого инфраструктура почти готова. Техническая часть - интернет - уже является таковой. Его единственная проблема - так называемая “последняя миля”, непосредственное подключение пользователей. Сейчас оно контролируется национальными правительствами, которые используют его для управления населением, но старлинк решит эту проблему. Последняя миля станет эфиром, соединяющим смартфон со спутником на орбите. Следующая система - набор общих для всех землян образов - это американская, но с сильным влиянием британской и японской, поп-культура. В целом, ее уже понимают все - от парижан среднего класса до лаосских крестьян.
Остается решить проблему всеобщей грамотности на одном языке, без чего парижанин и лаосец не смогут обсудить в интернете новое аниме от Нетфликса. Именно эту проблему и решает дефолтный автоперевод, который сейчас тестируют в твиттере, но дальше внедрят во все платформы, встроят в поисковики, браузеры и операционные системы.
Конечно, старлинк и разрушение языковых барьеров не приведет к отказу национальных государств от своих претензий на население. На земле они все еще будут контролировать все, что захотят. Однако это усложнит использование модернового фреймворка, который требует информационной монополии в границах государства. Конечно, не обязательно на уровне транслирования правильного мнения, но всегда в смысле постановки вопросов, относительно которых люди должны это мнение формировать. Это требует с одной стороны, максимально связного, но с другой закрытого информационного пространства. Без этого падает вовлеченностью людей в жизнь той гипостазированной абстракции, посредством которой они обретают единство. Контакты с другими национальными пузырями возможны, но должны быть институциализированы в форме новостных агенств, СМИ, издательств, школ перевода, дипломатии, в т.ч. “народной” и т.п.
Что касается национальных культур, то у них в этой схеме на удивление хорошие перспективы. Да, они рано или поздно перестанут быть инструментом контроля в руках правительств, но сами по себе никуда не денутся, что контрастирует с программой социал-демократических глобалистов 19 века, которые предлагали землянам учить эсперанто и сливаться в единый сверх-народ трудящихся, слушающих радио в общественных ячейках бруталистских рабочих поселков.
В американской схеме люди могут жить в своих языковых пространствах, используя для свободной коммуникации с другими алгоритмы. Более того, производство культуры, очевидно, останется внутри пузырей национальных культур, до предела упростится только ее распространение. Наверху же окажутся те, у которых больше возможностей для создания интересного контента. Самые мощные из них и будут определять, что люди думают, и как они действуют. Контроль со стороны того, во что превратится сама Америка, будет на уровне инфраструктуры, в т.ч. образной, но не на уровне конкретных цензурных положений - их проводить в таком масштабе не помогут даже алгоритмы. Да это и не нужно. Если власть сводится к контролю common carrier, его содержимое перестает играть значение.
Без железной хватки государственной пропаганды люди начнут разбредаться из консистентного, но ограниченного социального пространства, что приведет не к формированию единой планетарной общности в модерновом стиле (для нее как раз нужна железная хватка), а к дальнейшему разбреданию по фандомам. Это, кстати, видно по эксперименту твиттера. Например, как японские отаку столкнулись с западными по поводу пиратства. Пока что они друг друга не понимают, но у них есть для этого все необходимое.
Когда движение захватит большую часть человечества, средние века модерна, наконец, закончатся и мы увидим зарю новой эпохи героев, когда глобальная коммуникационная инфраструктура будет использована по назначению.